ТАГАНРОГСКИЙ ЖУРНАЛИСТ

Борис Курцер. ТагЖур

knigaKurzerПамяти моего сына Юрия Лакаева посвящаю

Душечка

 рассказ

Сплетня про Чеховскую гимназию, якобы попавшую под снос, быстро облетела Таганрога. Дворы, дома  и даже подворотни слухам, как всегда, верили и не верили, но они  возникали у всёвидящих,  всёзнающих и не давали им закрыть рты.  Хотя и простой народ волновал  неудобный вопрос, что на самом деле стряслось?  Власти попытались утолить любопытство  каплей правды, которая сводилась к тому, что, во-первых, аварийная школа построена впритык к Чеховской гимназии, во-вторых, что плавающие подземные грунты разрушали фундамент той школы, и она, власть, готова что-то предпринять.

В конце концов, уладить - уладили – губернатор выделил деньги на разборку здания и предложил подыскать другое место под новое строительство. Но кривотолки  потушить не удалось.  Одни с пеной у рта  утверждали, что площадку расчищают для блатных богатеньких. Им, якобы, жалуют людное место для развития их бизнеса. Ведь рядом центральный рынок. Как не полакомиться?! Других мучила фантазия вокруг любителей словоблудия, мол,  для них решено  открыть дискуссионный клуб. Пусть там выпускают пар…

Словом, память о той исчезнувшей по воле судьбы современной гимназии  мелькнула на  таганрогском небосклоне и, казалось бы, не оставила следа. Но лица, кому предписано заниматься образованием, нашли разумный путь: объединили две школы в одну. И родилась гимназия со старыми и новыми  учителями и учениками. Такое пересечение не проходит бесследно. Оно, на первый взгляд, не очень ярко выбивается из общей жизни, тем не менее, насыщает её впечатлениями и размышлениями.

I

Мимо внимания учителей не прошла мальчишеская страсть  знакомиться с  новенькими ученицами. Пацаны устремляли свои симпатии  с такой  поспешностью, точно приближался конец света и надо успеть удержать землю под ногами. Девчушки  красотой и обаянием действовали сильнее конфет «Финики в шоколаде с миндалем», мармеладов и тоника, который в последнее время стал модным напитком у молодёжи. Гимназисты  таращились на девчонок, как на нашествие инопланетянок.  А красавицы, в свою очередь,  демонстрировали  сдержанность и  загадочные смешки.  Как бы там ни было, но негромкое притяжение усиливалось. Тем более, одни барышни блистали  юными  фигурками  и напоминали  невест на выданье, другие - в лёгких блузочках вперемешку со школьными белыми накрахмаленными сарафанчиками представляли прилежных учениц,  третьи -  терпеливые, ждали, к чему приведут затянувшиеся молчаливые смотрины. В этой суматохе, как обычно водится, нашёлся объект, более других привлёкший внимание половины школы. Ею оказалась Юля (за глаза просто Юлька)  Вертинская из одиннадцатого «Г» класса.  На переменах  мальчишки  не пропускали  ни одного  её движения, горячо шепталась. Юлька  чувствовала  внимание и, чтобы никого не обидеть, была приветлива со всеми.

Любимчик учителей  Даниил Колёсов  по школьным понятиям лучший: отличник, к тому же красавчик, тоже терял рассудок от Юльки  и постигшего его чувства не скрывал. Всегда перед ней, когда она проходила мимо, намеренно  громко крутился  на  высоких каблуках модных иностранных туфель с расчётом, что их зовущий скрип долетит до неё, и она обратит на него внимание. Обычная взволнованность Даньки выражалась громким восхищением:

-Нефертити!

Юля действительно была из того племени. Бархатные глазки с загадочной задумчивостью на смуглом личике и смоляные волосы с золотисто-медным отливом, сплетённые в толстую косу, вызывали восхищение. Вздохи приятеля, одноклассник и вечный его подкольщик Гера Литвинов воспринимал с юмором, притворно щурил глаза, пытаясь как бы получше разглядеть её, и с придуманной дрожью в голосе тянул:

-Твоя  о-ч-е-р-е-д-н-а-я-я?!

-Почему же, – Данька бил себя в грудь, пытаясь доказать, что любовь на вечные времена, - честно!

Кто-то хлопал товарища по его тугому плечу боксёра - разрядника и подчёркнуто демонстрировал свою осведомлённость:

-Нефертити была  супругой  древнеегипетского фараона.  Гла-а-в-в-н-о-й!

-Тем более, - Данька бодро по-военному, как учил на занятиях военрук  Пётр Сидорович,  выпрямлялся,  поднимал гордую голову с задранным и без того кверху носом, излагал,  -  мы и есть фараоны.

В кругу подружек Юля задорно щебетала, птичкой, радующейся теплу.  А Даниил ломал голову  над возникшей задачкой, как бы рассеять пелену тумана, окутавшую его.

События, связанные с обильными любовями, придали забот учительскому собранию.

-Ускоренное взросление детей  многие товарищи, и я в том числе, считаем дурной модой, - на многих совещаниях повторяла новая заведующая учебной частью, она же учитель химии, малоподвижная, напоминавшая памятник, Серафима Григорьевна Пронькова, - приходится опасаться, чтобы подобно перекати-полю, без всяких усилий  мода не перекинулась на всю школу.

Такого рода опасения присасываются к школе годами  и запаковываются под ключ. Правда, ключ специально или случайно теряется. Хочешь – не хочешь,  считайся с обстоятельствами. Серафима Григорьевна горячо отстаивала свою точку зрения: природа дарует каждому своё время, намекая на то, что у выпускников всё впереди. Что впереди, никто не оспаривал, только молодость, порой, теряется за ухабистой дорогой.

Долгожитель старой школы, учитель русского языка и литературы Раиса Петровна Красникова, тоже высказывалась по этому поводу, однако отстаивала права ребят. Она, порой,  говорила такое, что не укладывалось в обычное понимание. Школу считала седьмым небом, где совершаются чудеса, которые являются во сне, а потом долго остаются наяву, что учебный процесс напоминает  й неповторимую мелодию ветра, вольно гуляющего  по просторам школьного двора, и  свежестью насыщающего  юные головы.  Она была за то, чтобы без оглядки на учителя ребята могли  выражать себя, тянулись друг к другу, как к необходимости. Её убеждения, как и её саму, некоторые учителя считали не от мира сего.

Перед единым государственным экзаменом у Раисы Петровны, как классного руководителя,  волнение за свой  класс  приближалось  к критической точке, особенно по математике. В прошлом году прислали выпускницу института, аспирантку, но Красникова не то, чтобы не доверяла молодой учительнице, ей хотелось самой приобщиться к подготовке «питомцев», как любовно называла своих гимназистов. Можно удивляться,  по какому-такому  праву учитель русского языка и литературы берётся за математику. Объяснение  простое. Её всегда тянуло к чему- то недоступному. Хотя,  давно известно, в жизни больше несовпадений. Она жила надеждами,  и  не исключала,  что тот из рук вон выходящий  час настанет. Так и произошло. Одно время  в школе не хватало учителей по математике, Красникова решилась на трудный шаг - поступила на физико-математический факультет своего института,  получила  второе образование. С тех пор  изредка замещала заболевших. А свой класс для неё был всегда особенным.

На дополнительном занятии по подготовке к единому госэкзамену  решила разобрать Бином Ньютона. После уроков оставила тех, кто пожелает. Такими оказывался весь класс. Рвались даже из параллельных. Но для них не хватило места, да и завуч косо поглядывала на  «странную» инициативу «русистки».

-Зачем вам? – недоумевала она.

-Господи, Бином Ньютона - уникальное открытие, – искренне широко раскрывала глаза Раиса Петровна, - я много раз повторяла и утверждаю, он воспитывает у ребёнка прекрасные качества ответственности, самостоятельность. Не говоря о том, что развивает логическое мышление. Разве мало?

Раиса Петровна говорила, как всегда, медленно, делая ударение  на  важных моментах своей информации,  паузами вызывала интерес. Класс, молча,  орудовал шариковыми ручками, которые превращали звуки на бумаге в  инструментальную симфонию торжества очередной новости из области математики.

-Возведение  двучлена в степень по формуле разложения Бинома Ньютона, - она подходила к доске, писала формулу и объясняла,  как  использовать  таинственный Бином в обычной жизненной ситуации. Треугольник, позволяющий находить нужные коэффициенты, изобрёл Блез Паскаль, - подчёркивала она, - кто такой Паскаль? – тут же задавала вопрос и советовала, - в интернете найдёте биографию  великого французского математика.

Даниил Колёсов не пропускал дополнительные занятия, хотя параллельно занимался с репетитором и тянул на золотую медаль. Он чувствовал свою исключительность, как мог, пользовался ею. Снисходительности  не скрывал не только к товарищам, но, частенько, и к учителям, демонстрируя превосходную память и начитанность. По причине своих габаритов, не вписывался в размеры стандартной парты.  Для себя он присмотрел в  школьной кладовке стол. Верные ему - Артём Ветрогонов и Аркаша Левонный притащили этот стол. А одноклассник Гера Литвинов, меткий стрелок на острые слова за такую преданность Дане называл их пажами и присвоил им имя «Авквадрате». Братва такое имя приняла, и оно быстро привязалось к ним. Кстати сказать, Артём с Аркашей на него охотно откликались. За тем столом теперь сидел Даня. Гера Литвинов посмеиваясь, называл его одинокой гармонью.

У Колёсова Раиса Петровна остановилась, опёрлась рукой  о его стол. Даня посчитал, что классная специально «приземлилась»  около него и на виду всего класса с дерзким  нахальством положил свою лапу на белоснежную  пухленькую  ручку  Раисы Петровны.  Класс тут же уловил его вольность. Замер. Ожидалась реакция самой классной. Как ни странно, она  задорно хохотнула:

-Как весел грохот летних бурь,

Когда, взметая прах летучий,

Гроза, нахлынувшая тучей,

Смутит небесную лазурь

И опрометчиво-безумно

Вдруг на дубраву набежит,

И вся дубрава задрожит

Широколиственно и шумно!. Правда, Даниил? - Раиса Петровна намеренно назвала Колёсова полным именем.  Она, видимо, имела в виду ещё что-то, но, тут заговорил он, тоже стихами:  

- а сцене Плаха, всё фатально.

Беда должна была случиться,

Я пересёк границу Тайны

За это надо расплатиться.

-На экзаменах по литературе, - пошутила Красникова,  отошла от стола и продолжила урок.

После звонка школьный коридор напоминал  вокзальную площадь, где  люди толкаются, сбивают  друг друга, только бы к чему-то прибиться.  Класс собрался в кружок и  аперебой  обсуждал Колёсова. А тот, как именинник, гоголем ходил вокруг, но в этих, казалось бы, гордых шагах, улавливалось что-то тревожное. Даня в силу своего характера, не хотел самому себе в этом признаться, только повторял придуманное:

-Ударил в голову кипяток.

-Уже закипают мозги?! – хохотал Гера Литвинов, - господа, теряем человека!

Стихи Раисы Петровны, а читала она Тютчева, вызвали не только восхищённое молчание учащихся, они тут же прилипли к их язычкам, а строка  «Как весел грохот летних бурь…» - в одночасье стала крылатой. И повторялась с восторженным визгом.

Вольность Колёсова не то, чтобы расстроила  старую учительницу. Она помнила его пятиклашкой, когда он попал к  ней. Как рос. В школу приводила его мама, боялась, чтобы сыночка не обидели.  Даня был по росту выше всех почти на две головы, но очень неуклюжим. Пацаны частенько давали ему  тумаков. Ответить боялся. Прятался за спину мамы. Чтобы поверить в  себя, кто-то подсказал  ему  поступить  в секцию бокса. Тренировки увлекли. В седьмом классе Даня показал себя  - на перемене врезал  старшекласснику по челюсти за то, что тот наступил ему на ногу и не извинился.  Поднялся скандал.  Родители пострадавшего требовали наказания. Мама Колёсова гнула свою линию. Этим временем Даниил снова отличился - побил девятиклассника за то, что тот пытался заговорить с девочкой, которой симпатизировал он, Колёсов. Даниил становился неуправляемым, а Раиса Петровна близко к сердцу приняла эту историю и не знала, что предпринять. Потом всё-таки нашла, что сказать:

-Жил удивительный человек, солдат и поэт. В годы войны потерял зрение, но не сломился. Я имею ввиду Эдуарда Асадова. Вот его стихи:

«Как легко обидеть человека!

Взял и бросил фразу злее перца…

А потом, порой, не хватит века,

Чтоб вернуть обиженное сердце…

Она перепробовала многое, чтобы повернуть Даню к пониманию:

- Не знаю, поймёшь или нет, но советую, выпусти из клетки своё сердце, и тебе, и всем легче станет.

II

После окончания урока, перед выходом из класса,  Раиса Петровна любила совершать обряд, с годами ставший  для неё традиционным:  порыться в сумочке, найти зеркальце, пудреницу, помаду,  освежить  лицо, поправить на груди  лёгкий синий платочек,  украшавший  общий   костюм,  громко задвинуть  за собой стул,  взять  под мышку журнал, в руки портфель,  кинуть на плечо  кожаную  сумочку, постоянную свою спутницу, и направиться в учительскую.

С чьей-то лёгкой руки этажный коридор называли вестибюлем. Ей нравилось  шагать  по коридору в учительскую, видеть гимназистов,  на минуту прижавшихся к стенке и уступающих ей дорогу.  Их, притихших,  она обычно  благодарила  одобрительным кивком  головы. Живая школьная площадка  действовала на неё успокаивающе не столько от закончившегося  урока, сколько от того, что, наконец-то, после вопросов, споров учеников  или напряжённой работы над новой темой, она возвращалась в своё обычное состояние, которое  называла активным  одиночеством.

Когда вошла в учительскую, там держалась  тишина,  будто специально кем-то приготовленная для отдыха учителей.  Они ещё не возвратились  с уроков. Раиса Петровна села за стол, свободный от  бумаг и книг. Степаныч-завхоз  тесно придвинул его к подоконнику, за ним удобно сидеть, не напрягаясь. Распахнула окно. Аромат  распустившихся вишнёвых деревьев, посаженных классом несколько лет назад, ворвался  в комнату душистым  тёплом, каким  пахнет весна и какой будится настроение после зимней  спячки. У окна они светились белыми  одеждами, напоминая хоровод,  который через минуту-другую разразится звонкой песней. Ощущение праздника всколыхнуло её и обдало жаром. Она расстегнула шерстяную кофточку с оранжевыми весёлыми цветами и, завороженная  красотой, замерла, не в силах заставить себя что-то делать. Наконец, всё-таки бегло окинула  расписание уроков.  Нашла классы, где предстояло поработать завтра и, не отрывая взгляда от сада, прикрыла ладонью лицо.  Вишни  не исчезли, а остановились в глазах.  Чтобы подольше удержать чудесное видение, она ещё сильнее прищурилась, что прибавило  бодрости.  Под этим впечатлением собралась домой. Но  у дверей столкнулась  с  Проньковой.  В своём кругу учителя звали её просто Сима, а гимназисты присвоили оригинальное имя Аждвао  с  учётом двух подбородков.  Серафима Григорьевна - человек с загадочной педагогической насмешливостью, которую не сразу поймёшь, то ли  восхищается, то ли осуждает. А другой раз, когда долго украдкой смотришь на  неё, начинаешь думать, насторожена,  даже кем-то напугана. Красниковой  Серафима показалась возбуждённой. Не скрывая поспешности, она наклонилась и таинственно что-то прошептала. Смятые слова  трудно было разобрать, Раиса Петровна попросила повторить. Серафима придвинулась ещё ближе, захлебнулась  астматическим своим дыханием, тяжело сказала:

-Мне показалось… ваш класс вылетел… из потревоженного гнезда.  Что-то горячее витает в воздухе.  Я поняла…, - она сделала паузу,  вопросительно глянула на классную  руководительницу  в надежде вызвать любопытство. Но Раиса Петровна молчала, нетерпение Серафимы взяло верх, она, выстрелила выдохом с ноткой обиды,  -  вы-ы-ы!

- Хорошо или плохо? – на ходу отшутилась Раиса Петровна. Ей было уже известно,  что у этого человека  природное чутьё  узнавать всё первой. Серафима  глянула  в зеркало на платяном шкафу  у окна, поправила причёску,  и, отметив, что с внешностью всё в порядке, доверительно пояснила:

- Похохатывают! 

 Поинтересовались бы, почему, - Раиса Петровна приостановилась, мягко посмотрела на неё. Серафима, присела на диван, вплотную придвинутый к двери учительской:  

- У нас в химии это называется  реакцией вида. Когда одни и те же исходные вещества, одновременно реагируя между собой, образуют  разные продукты.

- В школьных отношениях химические реакции частое явление, - засмеялась Раиса Петровна, застегнула  кофточку,  переступая порожек. Ей не хотелось продолжать разговор, она лишь напомнила:   

- Молодость воспринимает всё, как ей хочется, а не как  хотелось бы нам. Хуже было бы, если бы они стояли оловянными солдатиками во фрунт и козыряли: «Вашество,  приказание исполнено!»

Серафима Григорьевна не ожидала такого откровения, лицо  её  застыло,  будто к нему прилепили  маску строгости:

- Но,  вы  же знаете, вольность, какую завоевала для себя сегодняшняя школа,  не всегда педагогична. И потом, вам всё равно, вы  увольняетесь на пенсию.

Слово «увольняетесь» больно ранило Красникову, она  удивилась Серафиме,  ещё сравнительно молодая женщина, всего сорок лет, а с таким древним  взглядом, приостановилась:

- Дело наживное.  Сегодня – я, завтра – вы. Круговорот воды в природе, - помолчала, раздумывая, продолжать или нет, всё-таки добавила, - мы варились бы в том же котле, если бы на минуту стали выпускниками.  Он, этот котёл,  вечен для взрослеющих мальчиков и девочек. 

- Звучало ваше имя! -  недовольно  буркнула Пронькова.

- То, что ученики помяли моё имя, меня не особенно тревожит, -  надеясь успокоить  Серафиму, глазами улыбнулась Красникова, - они на этих примерах учатся.

- Примерах?! – завуча передёрнуло, точно её укололи, - я вас не понимаю, Раиса Петровна!

- Меня не смущает весёлая популярность. Пусть будет так, - заметив, что в  учительскую перекочевал  школьный шум,  Красникова  поманила рукой Пронькову.

- Выйдем на воздух, - она собралась высказать ей то, что накипело от навязчивой  и чрезмерной  осторожности. 

- Зачем на воздух, вот мой  кабинет, - Пронькова  ловко прокрутила ключ, который торчал под ручкой двери рядом с учительской. Вошли.  Маленький кусочек свободной площади, отвоёванной у коридор, ухожен в школьном стиле. На стенах разные диаграммы, связанные с химией, столик, примкнутый  к  основному, ковровая дорожка.  Глаза сразу натолкнулись на портрет великого Менделеева над её столом.  Под ним в рамке очень крупно его слова: «Школа-это мастерская, где формируется мысль подрастающего поколения, надо крепко держать её в руках, если не хочешь  выпустить из рук будущее». Раиса Петровна положила свой портфель на столик, присела без приглашения, кивнула на портрет химика:

- Наша работа  сродни  канатоходцу.  Сделал  неверный шаг,  улетишь в тартарары. Он об этом.

Серафима, не выпуская из рук сотовый телефончик,  теряющийся в ладони, отодвинув со скрипом стул, села за свой стол:

- Человеческие ошибки  имеют свойство повторяться и быть всегда в ходу.

- Ненароком на голову сядут, это вы имели в виду? – Раиса Петровна внимательно посмотрела на завуча. Серафима  не скрыла удивления:

- Вы считаете, демократия в том виде, в каком нам предлагают, полезна? - лицо её покрылось  красными пятнами, - душечка,  - она учителей награждала этим именем, - хотите нравиться детям, а это не всегда оправдано. Дай вам волю, устроите из школы бордель.

- Душечка – героиня рассказа Антона Павловича, - Раиса Петровна поправила на груди  платочек, который от их горячего разговора сбился в сторону, - она свою любовь отдавала безвозвратно, а мы надеемся на взаимность, - Пронькова  резко бросила в стол свой сотовый, он с обиженным звоном  тупо стукнулся  о что-то:

- По-моему,  вы перегибаете палку.

Красникова вздрогнула, видимо, слова достали её. Лицо пробили капельки  пота, она спешно потянулась к портфелю, достала салфетку, промокнула  лоб, нос, щёки, вытерла руки и, не найдя урны,  возвратила  комок бумаги  в портфель. Встала, подошла к портрету Менделеева, рассматривала, как бы разговаривая  с ним, наконец, повернулась к Серафиме:

- Высказывание Менделеева, по-моему, вы укоротили до абсурда, что школа - мастерская, которую надо крепко держать в руках? – она тревожно глянула на неё, -  с таким подходом, далеко пойдём, - успокоиться  не смогла, - по мне, дети, присланные оттуда, - она кивнула на небо, - ангелы, - заговорила  с некоторой заторможенностью, - приходят к нам для обновления, чтобы…чтобы  принять уроки  терпения…, - подумала и добавила,  - прощения…, сочувствия. Утвердить их  в себе для новой жизни здесь, на земле.

Взволнованный голос  Красниковой подействовал на завуча. Она поняла, взяла  крутые обороты и,  чтобы сгладить горечь, тронувшую  обеих,  сказала:

- Мечтать не вредно.

Красникова тихо прошептала:

- Помните, у Евтушенко: «О, господи, как сгиб её плеча мне вмялся в пальцы голодно и голо и как глаза неведомого пола преображались  в женские, крича! Потом их сумрак полузаволок. Они мерцали тихими свечами… Как мало надо женщине – мой Бог! - чтобы её за женщину считали. Не улавливаете связь? Это равноценно тому, что мы не любим себя и отдаёмся дикому прошлому.

- Поэзия поэзией, а я считаю, надо соблюдать дистанцию и не сюсюкаться  с детьми, -  уже совсем успокоилась Серафима, и  сочувственно посмотрела на старую учительницу. В  её взгляде Красникова улавливала больше сожаления, чем  понимания. Серафима  отодвинула ящик своего стола, порылась, наконец, нашла только что брошенный  сотовый,  склонилась к свету, бегло пробежала по циферблату, стараясь разобрать буквы, проговорила,  не отрываясь от занятия:

- Аксиома не требует доказательств.

- Утверждается  с большими потугами, - Раиса Петровна остановилась на ковровой дорожке, осторожно прикрыла дверь, поправила на плече сумочку и стала медленно спускаться по лестнице вниз.

Упрёк Серафимы  задел её.  «С одной стороны, она права. Ведь, действительно,  без дисциплины и порядка  далеко не уедешь», - убеждала себя, но через какие-то метры снова навязчиво лезла в голову другая фраза: «Во фрунт!»  «Палочная дисциплина. Какой, к чёрту, полёт мыслей!»  

Так разговаривала  сама с собой, оправдывая и не оправдывая случившийся разговор, корила свою наивность, считая  долгие годы, изматывающие  её совестливость,  обязательностью.  Теперь настали новые времена, умные люди называют  их дурацкими, а привычку  малейшие неурядицы принимать близко к сердцу, вообще  дикостью. 

Домой добиралась долго. Много останавливалась, отдыхала. Уже  совсем разбитой  открыла дверь. Зашла, прибрала разбросанные по комнате игрушки сибирского кота Мурзика, когда-то приблудившегося к ней, покормила. Разогрела чайник. Выпила чашку кофе, просмотрела «Таганрогскую правду». Наткнулась на статью  о художественной самодеятельности школы Геры Литвинова. «Писучий, чертёнок, - похвалила про себя, - как здорово показал внутренний мир самодеятельных артистов, молодец! Почти в каждом номере печатается. Когда только успевает».

Гера Литвинов  попал к ней в пятый класс мальчиком,  с примечательной  растительностью на голове.  Она, у него безмятежно вилась, как у барашка, не поддаваясь расчёске и рукам, пытавшим  её усмирить.   И сам он был такой же упряменький,  немногословный, скорее, даже молчун, однако  с  мечтательными глубокими  глазами.  Очень любознательный. На летних каникулах её поразил. Всем классом они посетили Октябрьскую  площадь, молодую в сравнении с другими историческими.

- Здесь когда-то был рыбный базар. Разве не  слышите рыбный запах? - вдруг спросил  Гера с такой убедительностью, что Раиса  Петровна сама почувствовала этот рыбный дух.

- Так ты кусаться, окаянная? – слышит полицейский надзиратель Очумелов, – начал он наизусть читать рассказ Антона Чехова «Хамелеон», - ребята, не пущайте её! Нынче не велено кусаться, - Гера остановился, перевёл дыхание, - Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трёх ногах и оглядываясь, бежит собака..., - увидев, что приятели окружили его и учительницу, Гера смутился, глядя на Раису Петровну, добавил:

- Могу ещё.

- Расскажешь в классе, - успокоила  она его, но, тронутая интересом  к Чехову,  рассказала детям, какой был тот рыбный базар:

- Представьте, большие каменные корпуса для лавок и мастерских, бакалейные, питейные заведения. Здесь собирался весь город. На этой площади имел бакалейную лавку Павел Егорович, отец  Антоши

- А он любил рыбалку? – вдруг спросил Гера.

- Кто, он? – не поняла она.

- Антон Павлович Чехов.

Наверное, в  Гере  Литвинове Раиса Петровна увидела родственную  душу, тянувшуюся до всего, его вопрос ей потряс. 

- Думаю, если и приходилось рыбалить, - погладила она его по курчавой голове, - то очень и очень редко. С раннего утра крутился Антоша в отцовской лавке, помогал ему торговать. О рыбалке рассказов его не читала, за исключением может «Злоумышленника», который для рыбалки откручивал гайки на грузила  с рельс. А о море   рассказ есть - «В рождественскую ночь».  Кстати, герой его - помещик Литвинов, твой однофамилец,  может даже дальний родственник, - загадочно улыбнулась, - со своей рыболовецкой  артелью ушёл он, как пишет писатель, на промысел.  Рыбаков застала непогода и  забросила в сторону от Таганрога «вёрст пять-десять»,  думаю, к селу Петрушино или  на Золотую косу. На берегу мужа-помещика ждала молодая жена и в тревоге надеялась на чудо. Чудо свершилось. Муж пришёл, а дальше, найди рассказ,  прочти и  готовься нам рассказать.

Многое, что легко давалось сверстникам, Гере, как и ей когда-то, доставалось после  отчаянных упражнений  с самим собой. Он прихрамывал на одну ногу. При рождении врачи неудачно приняли его у матери. Иной раз,  приятели донимали  вопросами, как он  всего добивается. Их поражало  его умение, точно циркача, брать за переднюю ножку стул из тяжёлого дерева и поднимать  на вытянутой руке. Они не догадывались, эти фокусы давались ему после отчаянных физических упражнений…

Раиса Петровна листала газету и думала: «Кажется, город замер. «Таганроженка» пишет: «трамваи  ходят редко, перебои с водой, городской бюджет в  дефиците... что-то повторяет чеховские времена. Видимо,  временные трудности всё-таки по исторической  традиции постоянны».  Прилегла. Опять в голове возник разговор  с Серафимой.  Ведь Красниковой хотелось справедливости, а  завуч её  не услышала.

«Я не дома, а в пересыльном вагоне куда-то доставляюсь и жду, что со мной будет сегодня, завтра, всегда», - подумала она.  Прислушивалась к себе. Неуютность, владевшая ею, не давала расслабиться. Беспокоила противная боль в левом боку. «Может принять нитроглицерин?» - подумывала  она. Решилась. Встала, нашла таблетки, сунула  под язык.  Сердце  не давало опомниться, давило так, что  плечо и  рука отваливались. «На погоду!» - вздохнула, положила  под язык ещё одну таблетку. Такое состояние испытывала, когда менялась погода. И  сейчас холодный ветер раздул гардины, пахнуло сыростью,  Раиса Петровна  поднялась, еле-еле добралась до окна, прикрыла его. Как-то сразу  пошёл дождь. Он звучно  хлестал стекло, точно  за что-то отчитывал. «Природа повторяет нас, учителей», - усмехнулась  она, и вызвала скорую помощь.

III

Школьный комитет придумал для старшеклассников вечер отдыха. Подразумевалось, чтобы  растопить  напряжённость, какая обычно выжимает из  таршеклассников все живительные соки при подготовке к Единому госэкзамену.  Вечер приурочили к Дню Победы. Такие праздники  готовятся скрупулёзно - расписываются  развлечения, викторины конкурсы, игры. А  в этот раз сообразили по ускоренной программе. Молодёжь больше всего дожидалась танцев. Школьное начальство, мудрое  начальство. Оно и  учителей не забыло - распределило роли: кому за кем и за чем присмотреть. Как раз Красникова, отпросилась у лечащего врача  дома привести себя в порядок, естественно, не удержалась от соблазна зайти в школу. Здесь настигло поручение - и не простое, а чтобы, по возможности, сдерживала ретивых  мальчишек, «особенно  любвиобильного  Колёсова, который «вечно  со своими фокусами».

Спокон веков вечера проводились в физкультурном  зале. И на этот раз он разрывался смехом, громкими  разговорами, суетой ожиданий, словом, праздничным шумом, каким насыщаются такие торжества. Музыка  рвалась по-спортивному,  дерзко, и молодёжь заразительно двигалась и балдела.  Даня Колёсов не то, чтобы слился с этой толпой. Можно было подумать, что он специально демонстрировал элегантность, подчёркнутую аккуратность, но это не так. Вырабатывались они  ни одним днём. Волосы гладко причёсанны, строгий костюм без единой складочки, галстук, туфли из гладкой кожи – всё во вкусе. Вместе с Катей Мирской из десятого «Б»  класса он «вышивал» быстрый танец на самой главной разметке, разделяющей  баскетбольную площадку на две равные половины, как бы показывая, как надо. Смотрелась пара  великолепно.  Даня брал ростом и  спортивной выправкой,  Катя  в  этом рисунке представляла ту самую Золушку, попавшую на бал по воле случая. Она сражала высокой причёской, прекрасными стройными ножками,  милой хрупкостью и смущённой  улыбкой на кругленьком личике, мол, я здесь ни причём, это он придумал. Даня нежно держал её  за спинку, а она своей ручкой доверчиво опиралась на его плечо и, повторяла  движения так искусно, что мелкие их шажки не замечались. Казалось, ногам предоставили волю и, почувствовав свободу, они  делали всё, что им хотелось: не передвигались по паркету, как называют пол  танцоры,  а  летали. Полёт  захватил в свои руки воздух, который крутился вокруг них. Даня и Катя  так близко касались друг друга, что  лёгкие размашистые фигуры, превращали их в одно целое. Сумасшедший ритм  поднимал зал   на невидимую высоту. Забавный танец перебросился на «публику». Мальчишки и девчонки, воспламенённые музыкой, которая подхлёстывала, старательно топтались на месте, напоминая  славную работу при заготовке в наземных чанах вина из  винограда.

Раису Петровну пара тоже заворожила. Она где - то читала о таком  танце, что он нынче очень моден в России. К сожалению, происхождения его не знала, однако помнила: по свидетельству специалистов в танцевальной области, он   языком тела даёт возможность легко говорить друг с другом.

Музыка оборвалась, как и началась, неожиданно. Раиса Петровна увидела Серафиму Григорьевну, пробивавшуюся  к  Колёсову.

- Поразительно! – восклицала  та так громко, что её восхищение, подобно тому  танцу,  неслось по всему залу,  -  где научился?

Взволнованная, она не замечала, что машинально  гладит Колёсова  по плечу, а он, рассеянно отвечая на её вопрос, глазами неотрывно  кого-то ищет. Тут подошли Авквадрате.  Они, как пионеры,  всегда  готовы на сею минутный  подвиг во имя друга.

- Доставить? – по-своему оценил бегавший взгляд Колёсова  Артём, он  знал, что беспокоит Даню.

- Да, чего спрашивать, пошли, - толкнул его в бок Аркаша, - одна нога здесь, другая там.

- Мальчики, подождите, - Серафима Григорьевна не давала Колёсову сосредоточиться. Он продолжал глазами искать Юльку Вертинскую.  Его озабоченность замечалась в суетливости, которую скрыть никак не мог: по-особому, точно конь ретивый из сказки про конька-горбунка, семенил ногами.

- А научиться можно? – пыталась отвлечь на себе его внимание Серафима Григорьевна. Раиса Петровна, услышав этот разговор, усмехнулась, вспомнив её резкое: «Дай вам волю, устроите из школы бордель». «Сима,  - захотелось крикнуть ей  так, чтобы та услышали, - красота спасёт мир!»  

- Конечно, можно, - рассеянно отвечал Даня, всё ещё не замечая Авквадрате,  и продолжая вертеть головой, - надо только захотеть. Танец хорош. Не требует особого умения, - намекнул, чтобы она не отчаивалась, - движения довольно просты.

- Попробуем? - пританцевывала  завуч, прижимая коленки, будто именно им не терпелось включиться в учёбу.  Раиса Петровна, видела, как Пронькова навалилась на Колёсова, пытаясь поймать лёгкость и вышагивать  в  такт музыки, однако сбивалась и топталась на его ногах.

Обучение завершилась, когда залом завладел нежный баритон Вити Драганова  из десятого «А» класса. Любимая нынче песня «Как упоительны в России вечера»  завоевала  танцующую публику и ведущий вечера объявил:

- Белый танец. Девочки приглашают кавалеров.

Даня  продолжал уже на автомате  вертеть головой: Юлька, где ты, Юлька!  Между тем, в этом горячем котле  невесты таяли на глазах. И он понимал, что-то уходит от него, но ещё не терял надежды, что она подлетит и, пружинисто притормозив свой полёт, скажет:

-  Вот и я!

Но Юлька… Даня, наконец-то, нашёл её. Она  отошла от подружек  и направилась в  его сторону. «Наконец-то!», - облегчённо вздохнул он.  Раису Петровну поразила  сосредоточенность Колёсова,  он весь находился  в своём желании, как будто потонул в нём и готовился к чему-то очень ответственному. Она не могла поверить, чтобы  так  мог отключиться  юноша от недавней прекрасной музыки, владевшей им, затуманить себе голову  до такой степени, что не замечал даже лиц своих товарищей. Он был в том самом оцепенении, которое заманило его в свои тайны и  не давало расслабиться. А  Авквадрате  уже направились в её сторону. Неожиданно, с оттенком обиды, Даня приостановил их:

- Пусть сама подойдёт.

А Юльку, как не странно,  какой-то волшебник повёл в другую  часть зала.  Она прошла мимо Дани, не взглянула на него.

- Гордячка! – обиженно крикнул ей вслед Аркаша, точно её невнимание касалось его самого, - подумаешь!

Юля не слышала этих огненных  слов, а быть может, не хотела их слышать. Хотя, конечно же, её поступок, если его так можно назвать, тянул  на событие: девчонки мимо красавчика Дани  никогда не проходили. А здесь, видите ли…

- Пошли! – Артём решительно дёрнул Аркашу за руку, - доставим под конвоем.

- Да, постойте вы! – уже  поняв  неудавшееся своё ожидание, приостановил приятелей  Даня, - она не придёт.

Он с горечью и досадой перемалывал дикую картину, как Юлька, расталкивает попадавшихся на пути танцоров, чтобы добраться  к пацанам  у шведской стенки зала, дожидавшихся «дам». Наконец,  дотянулась. До…Геры Литвинова. «Гера! Так вот кто примагнитил! - отчаяние одолело Даню, - он же танцевать не умеет. Как она с ним!» Этим временем Юля протянула Гере руку. Даня, Раиса Петровна,  да и сам Гера, откровенно говоря, были поражены. На лице Геры ярко выражалось смущение. Он, скорее, не успел сообразить, как дальше действовать, нога вечно подводила его. Тем не менее, послушно двинулся  за Вертинской. Увидев, что  близость Юли выветрила из Литвинова  всякие слова, первой  заволновалась Раиса Петровна,  рот  у него, точно  на замке, не  раскрывался. Холодок пробежит по  телу учительницы, видимо, то же самое испытывал и Гера. Она  увидела, что руки его потеряли твёрдость, которая  всегда поражала всех, и  не могли управлять движением.  Разочарование  овладело ею,  хотя ещё не свыклась со своим чувством. Вроде бы мальчик осторожно прикасался к девушке, а с другой стороны, руки лихорадочно искали, куда бы им деться. Она  с испугом заметила, они у него дрожали.  Вначале не поняла, что с ним, но вот он попытался крепче взять Юлю за талию. Тревога от сердца отлегла. Однако, новое волнение  охватило учительницу, когда он попытался  в такт музыки сделать очередное движение. Оно не получилось. Опасаясь наступить на беленькие  Юлины туфельки,  Гера догадался стать  на носки. «Так легче укротить хромоту», - подумала Раиса Петровна. Но, удивительно, и  Юля  всё поняла. Нежная осторожность появилась  в её мягких шагах. По всему было видно, прикосновение с девушкой Геру обжигало. Поворачиваясь вместе, то в одну, то в другую сторону, он захлебывался волнением. Чтобы как-то выбраться из этого плена, Гера  то и дело громко покашливал,  надеясь, что  таким образом  обретёт уверенность. Но  она не давалась.  Не обращая внимания на нерасторопность парня,  Юля вела его по залу. И тут неожиданным вопросом она  отогнала его смущение:

- Ты не болельщик футбола?

Вопрос долетел до Раисы Петровны, когда они проплыли мимо неё.

- Болельщик? – весело ответил он, обрадовавшись, что, наконец-то, исчезает оцепенение, - а почему спрашиваешь?

Она с дерзкой гордостью посмотрела на него:

- Мой брат играет в городской  футбольной команде.    

- Нападающий Вадим  из московского «Динамо»! Твой…

- Брат!

- Ну и новость!

Их разговора дальше Раиса Петровна не слышала, но он  интересен.

- А это твой репортаж про дом престарелых напечатали в «Таганрогской»?

 Мой. А что?

- Интересно. С душой написал. Куда собираешься поступать?

-Мечтал о море, но буду пытаться  в Ростовский университет на журналистику.

- Интересная профессия.

- Думаю, да. А ты?

- Я по стопам мамы, в медицинский. Хочу выучиться на педиатра.

- Тоже не плохо.

- Знаешь, как переводится Сахалин?  - неожиданно спросил он.

- Понятия не имею.

- Чехов утверждает, по-монгольски это скала чёрной реки. Японцы Сахалин называют  Карафто или Карафту, что означает китайский остров. Но о праве первого исследования его говорили только русские.

- Ты влюблён в остров?

- Я прочитал «Остров Сахалин» Чехова и заболел им. Так хочется побывать там. Когда-то давно я спросил у Раисы Петровны, любил ли Антон Павлович рыбалку. И вот в его книге нашёл ответ. Он сравнивал сахалинских бычков с  нашими, азовскими. Раз сравнивал, значит, держал в руках, а раз держал в руках, значит, ловил.

- Железная логика, - улыбнулась Юля, продолжая водить Геру по залу.

Этим временем Артём и Аркаша, поражённые выбором Юльки, решили её проучить. Они  стали пробиваться к паре, намериваясь  разбить её.  Раиса Петровна  сразу разгадала намерение дружков. Она знала, ребята из зажиточных семей, в школу приезжают на своих автомобилях.

- Артём! – окликнула одного из Авквадрате, - подойди. 

Тот послушно приостановился.

- Сделай любезность? - почему-то краснея, попросила она, видимо, каясь перед собой за невольную просьбу, - не подбросишь домой за сумочкой, а потом в больницу?    

Артём с некоторым разочарованием  глянул  на классную,  ответил опущенным голосом:

- Можно.

Конечно, он понимал, отказать своей учительнице не сможет, ведь пустяковое дело прогнать несколько километров на «Мерсе». И вот вёдёт машину, не отрываясь, сосредоточено. Земля под колёсами напевает свою вечную дорожную мелодию. А Раисе Петровне слышится голос Вити Драганова: «На том и этом свете буду вспоминать я, как упоительны в России вечера». «Она совсем не молодежная, - думает она, - мелодия славная, а слова для нас, стариков». Артём озабочен другим.  Просьба классной мучила  словом «любезность». Хотя  его лица не было видно, высокая нотка голоса  подтверждала взволнованность:

- Почему  любезность? Вроде бы всё, что делаем и есть любезность?

Раиса Петровна прислонилась к боковому окну, надеясь, что  оно поможет освободиться от тяжести, которая вдруг навалилась на неё, ответила  с тихой загадочностью:

- Знаешь, Артёмка, один известный герой говорил: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Ты с  Аркашей об этом позабыл, полагая, что делаете другу добро. А добро, как и любезность,  тогда добро, когда оно в чистом виде, - сказала и почувствовала облегчение. Редкие ямки на пути подбрасывали автомобиль, и он, как игрушечный зверёк на приборной панели, мягко покачивался, с той самой загадкой, которая требовала ответа на вечный  вопрос  о простом, что не всегда легко понимается. Освещённое  шоссе напористо лезло  под колёса, подтверждая истину, что  законы в жизни пересекаются.

IV

С философским настроем Раиса Петровна появилась в палате. Её ждали. Она оказалась пятой в этом случайном коллективе, всех интересовало, как там, в школе обошлись без неё, старой учительницы.

- Школа на своём месте, – затараторила, как заводная, не скрывая охватившей вдруг радости, - какие они разные нынче, дети, впрочем, и мы такими были. От нас нисколько не отличаются. Только  явно практичнее.

Прилегла. Закрыла глаза. Ей привиделся физкультурный зал. Гера Литвинов легко танцевал. «А ведь так переживала за тебя, - подумала с тайной радостью, - ведь ты для меня свой ребёнок,  мечтала о таком сыне.  Но бог не дал,  ни мужа, ни ребёнка. А был бы почти ровесником тебе, Гера».

Как-то Гера признавался ей, что летом, ранним утром любит приходить  к  обрыву моря.

- Неповторимое зрелище, когда горизонт приближается, восторг так искренне владеет тобой, что тот горизонт светится в глазах. В такие часы у нормальных людей сладкий сон, а я - жаворонок, вместе с моим  Каштаном – коротконогим дворнягой, на   пожухлой  траве готовлю  место, чтобы приблизиться  к  природе.

Раиса Петровна представляла, как он прикрывает от росы целлофановой плёнкой землю, свешивает  ноги  на  глинистую светло-коричневую стену земли, и мир распахивается перед ним. Каштан, навострив ушки, горячим дыханием гонит горки муравьёв, поднимает ввысь комариков,  будит жучков - паучков. Каждое неосторожное движение Геры оживляет  обрыв, который  стряхивает с себя, как обузу, скорлупу в виде сухой рыхлой мелочи от былой её твёрдости, и шумно сбрасывает на  берег. Летняя ясность  будится звонким голосом  Муслима Магомаева:

- О, море, море,

Преданным скалам

Ты ненадолго

Подаришь прибой.

Море, возьми меня

В дальние дали

Парусом алым

Вместе с собой.

Она видит тот парусник с высокой мачтой, ветер треплет его на волне. Бурлящий гул под днищем придаёт действий морякам,  вантами крепящим рею грот-мачты. Вместе с ними и Гера. Зычный голос боцмана звенит в его ушах призывом к быстроте и надёжности. Взволнованное море возвышает чувства, и он, счастливый, ощущает своё новое время.

Майская ночь светла. Палату, наконец, взял сон. Раиса Петровна уже прошла эту лечебную процедуру. У окна она наслаждается морской тишиной. Небо усыпано звёздочками, словно рябинками лицо ребёнка. Луна притаилась в морской тёмной глади, чтобы никому не мешать.  Откуда-то издалека доносится мелодичный рокот метеора. Раиса Петровна представляет его, на воздушной подушке несущимся к небу. Когда гул стихает, возвращается на кровать, долго возится, выискивая удобное место, чтобы провести остаток ночи в покое. Закрыв глаза, вместе с классом на том скоростном корабле  устремляется к Луне. Рядом ангел с мелом в руках лёгко расписывает на её поверхности формулу Бинома Ньютона. «Возведём двучлен в десятую степень и пропишем вашу жизнь», - говорит он так убедительно, что  она, довольная, проваливается в глубокий сон.

На другой недели Красникову выписали из больницы. Домой возвращалась городским парком. Работающий народ  вскапывал землю, обрезал деревья, свозил в кучу мусор. Распаковывались аттракционы, посыпались гравием дорожки и тропинки к ним. Через кроны деревьев пробивалось солнце, от его вызывающей силы парила земля, и распустившаяся зелень под лучами  блестела  так, что рябило в глазах.

г. Таганрог

январь-февраль 2019 г.

 

18 ТАГАНРОГСКИЙ ЖУРНАЛИСТ